С любовью к нашей большой и дружной родне,
светлой памяти Геннадия Викторовича Коровина,
пережившего в детстве это происшествие,
посвящаю.
Автор.
Зимой в Сибири темнеет рано. Ванятка выбежал из школы, впопыхах натянув ватник на одну руку. Во второй держал подхваченный набегу треух и котомку с книжками. Деревенских во дворе не было. Отчаянно оглянувшись, Ванятка понял, что опоздал, и расстроился. Шагать одному по темному лесу было жутко. От школы в селе до их деревни не так далеко, километра четыре, но дорога шла по лесу, а в лесу водились волки, и встречаться с ними было не просто неохота – страшно.
Ванятка бросил под ноги котомку и треух, надел, как следует, ватник, хорошенько застегнул на нем все пуговицы. Делать нечего, придется идти одному. Он наклонился, поднял со снега холодную уже ушанку, натянул ее до самых глаз, плохо гнущимися, озябшими пальцами завязал под подбородком тесемки шапки, закинул на спину котомку, напялил рукавицы. Хоть и были они латаные перелатанные, но рукам сразу стало тепло. Больших дырок на рукавицах мамка не допускала, заплаты на них ставила суконные и не в один ряд, так что за руки Ванятка не беспокоился – отогреются.
Почему они ушли? Обычно деревенские ребятишки после школы собираются гурьбой, чтобы добраться до дома. Маленькие дожидаются старших, у которых больше уроков. Сегодня уроков было мало, но Ванятку остановила школьная библиотекарша, срочно понадобилось ей нарисовать стенгазеты советского воина на бронепоезде. Ванятка думал, что успеет нарисовать этого воина, но увлекся и не заметил, как пролетело время. Деревенские ушли. Видать, подумали, что он с кем-нибудь из взрослых раньше домой отправился.
Делать нечего, придется добираться одному. Ничего, что темно, успокаивал сам себя мальчик, дорогу он знает наизусть: где какой поворот, где горка, где ямка – может с закрытыми глазами дойти до школы и обратно.
Ви пойду, как с закрытыми глазами, обреченно подумал Ванятка, темно, хоть глаз коли. Одно дело волки, а другое – кладбище: мимо него за селом идти придется. Как бы покойников не спугнуть.
Он вспомнил, как в каникулы, на Рождественских посиделках, ребята рассказывали всякие страшные истории про покойников. Даже тогда, далеко кладбища, в теплой избе и вместе с приятелями, Ванятке было жутковато слушать эти истории. Теперь же стало просто невмочь. Он быстренько перекрестился, потрогал ладошкой то место, где на груди под фуфайкой у него висел нательный крестик и прогнал себя эти страшные думки. Чур меня, чур, чур! Еще раз потрогал крестик. Через толстые варежки, ватник и фланелевую рубаху почувствовать маленький медный крестик было невозможно, но сознания, что он там есть, мальчику стало спокойнее.
Боже, очисти мя, грешного,- вспомнил вдруг Ваня слова, которые баба Оля многажды повторяла, стоя перед иконами. Перед этим она, правда, еще что-то говорила и истово падала на колени, но что именно говорила бабушка, Ваня не знал и на колени падать, тоже не решился.
Темнело. Надо было торопиться. Ванятка подумал про теплую печку с лоскутным бабушкиным одеялом, про шанежки с картошкой, которые она уже испекла к его приходу: утром слышал, как баба Оля ставила тесто, приговаривая, что напечет к вечеру любимых внуком шанег – и на душе у него стало веселее. Надо идти. Конечно, волки зимой, бывает, стаями бегают по дорогам, но он возьмет палку и будет громко петь, чтобы они обходили его стороной. Да и не слышно было в округе, чтобы волки съели какого-нибудь прохожего, почему они должны теперь съесть именно его? «Смелого пуля боится, смелого штык не берет!»- вспомнил Ваня слова боевой песни и решил быть смелым.
Перед походом неплохо было бы вооружиться. Увы, ничего подходящего того, чтобы назваться оружием, ему не попалось. Пришлось самым бессовестным образом вытащить палку из тына на ближайшем огороде. Втак-то лучше. Кривая и сучкастая, а все-таки защита. И довольно длинная, можно использовать как посох. Поправив котомку, Ванятка зашагал к выходу из села.
Ночь опускалась быстро. Звезды засверкали на бездонно-тёмном небе. Высыпало их видимо-невидимо. И луна была щедрой на свет. Конечно не то, что фонарь возле школы, но все-таки подсвечивала дорогу, чтобы мальчик не сбился с натоптанной колеи.
Пока за спиной виднелись еще тусклые огоньки деревенских окошек, Ванятка шел бодро. Удаляясь человеческого жилья, все шире и шире размахивал своей кривой палкой, словно отгонял назойливые страхи. Обернувшись в очередной раз, понял, что остался на дороге совсем один – не видно было за поворотом огней, не слышно звуков поздней сельской жизни, которые еще недавно чутким детским ухом цеплял в темноте. Где-то в середке живота зарождался страх.
Чтобы заглушить неприятные ощущения, Ванятка запел высоким голосом:
«Стелются чёрные тучи,
Молнии в небе снуют.
В облаке пыли летучей
Трубы тревогу поют…»
Песня вспугнула наползающую жуть, лучше всякой палки разогнала опаски:
«С бандой фашистов сразиться
Смелых Отчизна зовет.
Смелого пуля боится,
Смелого штык не берёт.»
Сначала голос певца звучал неуверенно, словно пробовал обстоятельства на прочность. Так борец на ковре не бросается сразу в бой, сперва испытывает соперника на ловкость и хитрость, проверяет его в деле. Но постепенно боевой настрой песни чудесным образом вливал в исполнителя уверенность. Голос крепчал. Ванятка уже не ощущал себя несчастным школяром, оставленным деревенскими друзьями в беспомощном одиночестве. Он становился бойцом Красной Армии, вышедшим на бой с бандой захватчиков.
«Ринулись ввысь самолёты,
Двинулся танковый строй.
С песней пехотные роты
Вышли за Родину в бой.
Он должен принять этбой, и не просто принять его, а дать врагу категорический, неумолимый и сокрушительный отпор, защитить беззащитных и одержать героическую победу!
Песня — крылатая птица –
Смелых скликает в поход.
Смелого пуля боится,
Смелого штык не берёт.»
Словно древко с боевым Красным Знаменем, вскинул Ванятка на плечо сучковатую палку со своей старенькой котомкой. Вон, русский солдат, идет с песней в бой за Родину, за мамку, за бабу Олю, за ее лоскутное одеяло и вкусные шанежки, за библиотекаршу с рисованным солдатом на бронепоезде, за свою школу, за деревенских друзей, которые его не дождались после уроков, за Рождественские сказки, за речку подо льдом, за деревню, за собаку Жульку…
«Славой бессмертной покроем
В битвах свои имена.
Только отважным героям
Радость победы дана.
Смелый к победе стремится,
Смелым дорога вперёд.
Смелого пуля боится,
Смелого штык не берёт!»
Ване так понравился куплет про радость победы и про отважных героев, которых покроет бессмертная слава, что он сходу запел его во второй раз. Это нужно было еще и потому, что шел он в это время в аккурат мимо кладбища, и поддержка отважных героев тут была ему ох, как нужна.
«Славой бессмертной покроем
В битвах свои имена.
Только отважным героям
Радость победы дана.
Смелый к победе стремится,
Смелым дорога вперёд.
Смелого пуля боится,
Смелого штык не берёт!»
Ловко сбросив котомку обратно на спину, Ванятка перехватил палку и принялся размахивать древком «флага» перед собой, решительно расчищая себе дорогу фашисткой и всякой другой нечисти.
«Славой бессмертной покроем
В битвах свои имена… — в третьюрядь заголосил Иван изо всей мочи –
Только отважным героям
Радость победы дана…»
Краем глаза он цепанул взглядом по обочине. Показалось или что-то сверкнуло? Боясь поднять глаза, «боец» заорал дурным голосом:
«Смелый к победе стремится,
Смелым дорога вперед…»
Еще раз скользнул взглядом по обочине.
«Смелого пуля боится,
Смелого штык не берет!»
Никаких огоньков видно не было. Уф! Наверное, показалось. Ванятка замолчал.
Вдруг как-то разом совсем расхотелось петь. Некоторое время он просто шел по дороге, и вдруг понял, что устал. Куда-то исчез боевой дух, пропало желание размахивать «флагом», сдулся героический запал. Ему очень захотелось стать тихим и незаметным, а еще лучше невидимым. Да, невидимым и неслышимым. Как давеча он старался занять собой наибольшее пространство, так же точно теперь стремился стать маленьким.
Стать незаметным в темноте у него почти получилось. Ванятка не видел даже дороги перед собой, ощущал накатанность снега, да стену деревьев по бокам – ви вся картина. Луна еще спряталась за наплывшее облачко, только звезды светили по-прежнему ярко и холодно, да снег под ногами скрипел в такт быстрым шагам путника.
Ваня, стараясь быть бесшумным, шел, опираясь на свой батожок, и, время времени, стреляя взглядом направо и налево. Он опасался волков и думал, что делать, если встретится с хищниками. «Если вдруг увижу что-то подозрительно, начну кричать,- решил мальчик. — Волки испугаются и убегут». По крайней мере, ему очень хотелось думать, что волки испугаются и убегут. Острый взгляд его серых глаз все время скользил по окружающему пространству.
Вдруг Ванятке показалось, что он слышит шаги…
Мальчик остановился. Прислушался. Нет, показалось. Облегченно вздохнул и двинулся дальше.
И вдруг опять. Ясно-ясно, словно совсем рядом, услышал шаги и скрип снега.
Он снова остановился. Звук шагов остановился тоже. Прислушался – пойдет снова тот, кто за ним, или не пойдет. Нет. Ничего нет. Странно. Он ясно слышал чьи-то шаги.
Слышал?..
Или показалось?…
Ванятка тихо-тихо, стараясь, чтобы не скрипел снег, двинулся вперед. Всё его существо превратилось в слух.
Кто-то идет за ним?..
Или показалось?..
Идет?..
Или показалось?..
Нет. Не показалось… Тот, который сзади, опять идет. Отчетливо слышны шаги. Или это его шаги?
Ваня остановился. Шаги сзади поскрипели и остановились. Он пошел, шаги снова заскрипели. Остановился. Шаги тоже остановились. Но это звук не его шагов!
Идет…
За ним кто-то идет!…
Ваня оглянулся. Позади него зияло бескрайнее пространство темноты. Не видно! Ничего не видно!
Мальчик прибавил шага. Кто? Кто за ним идет?! Почему ОН появился только теперь!?? Откуда ОН появился!!??
Привидение!!! – эта мысль обожгла сильнее огня. ЕГО не видно, потому что ЭТО Привидение! С кладбища! Он поднял ЕГО своими песнями, и ОНО увязалось за ним!
-Боже, очисти мя, грешного, Боже, очисти мя грешного, Боже очисти мя, грешного….
Ванятка схватился свободной рукой за грудь, за то место, где должен быть его алюминиевый крестик, но сквозь толстый ватник, рукавицы и фланелевую рубаху крестик не прощупывался. Он стянул зубами рукавицу и голой уже рукой полез под фуфайку, срывая пуговицу на рубахе, тянулся к крестику, оттопыривая майку, нащупывая его холодной рукой и повторяя сквозь зажатую в зубах рукавицу: «Бозе, осисти мя, гхрехного, Бозе, осисти мя, гхрехного…»
Без конца повторяя бабы Олины слова, он все убыстрял и убыстрял свой шаг, не переставал ловить ухом звуки позади себя. Он слышал ЕГО все время!
— Бозе, осисти мя, гхрехного, Бозе, осисти мя, гхрехного…
Крестик на груди как будто придал сил, в голове промелькнула мысль: держись за крестик, он спасет.
И тут Ваня услышал за спиной не только шаги, он услышал дыхание! Отчетливо звучащее тяжелое шумное дыхание. Словно кто-то большой и страшный задыхается быстрой ходьбы, но не отстает мальчика.
Ваня побежал, не выпуская из руки крестик, а из зубов рукавицу. Страх придал ему силы. Палка только мешала, и он бросил ее за себя, в темноту, с безнадежной мыслью отпугнуть преследователя.
Не отпугнул. Этздоровый дышаший неизвестный преследовал его, как привязанный. Так бежать до самой деревни он не сможет. А если ЭТО меня догонит? — испугался Ваня. Нет! Бозе, осисти мя, гхрехного…
Почему очисти, озадачился вдруг мальчик. От чего очисти? Зачем меня чистить? Погоди-погоди, тут надо что-то другое… Вспомнил!
-Боже, помилуй меня, грешного!- закричал Ванятка, выплевывая рукавицу — Помилуй меня, грешного!! Помилуй меня, грешного!!!
Он вдруг подумал, что сейчас на повороте будет пенек. Такой большой пенек. Летом это пенек, а зимой вокруг собиралось столько снега, что он превращался в огромный сугроб. Сейчас, на повороте.
Выскочив на поворот, Ванятка, наподдав в скорости, что есть мочи сиганул за пенёк, ставший сугробом, и мгновенно замер в рыхлом холодном снегу, утонувши в нем по самый треух. Он слушал, как шаги и это тяжелое дыхание приближаются к повороту, и закусил губу страха увидеть чудовище.
ОНО бежало! Каждый ЕГО шаг отдавался в голове Ванятки пульсирующим громом. Дыхание ЕГО в морозном воздухе февраля становилось все тяжелее, все громче, все страшнее !! Всейчас! Уже рядом! Уже у поворота!! Сейчас!!!
Ванятка вжался в сугроб вместе с треухом, только чуть-чуть над кромкой снега выглядывали наполненные ужасом глаза! Сейча-а-а-а…
ВОНО!!!!
Огромное темное существо, окруженное снежной пылью, выскочило из-за поворота и остановилось, не увидев преследуемого. Морозное облако по инерции двинулось вперед и открыло огромные лохматые черные бока, которые как кузнечные меха сдувались и раздувались под оседающей взвесью инея.
Оборотень, задохнулся Ванятка, и слился со снегом, боясь пошевелиться. Он лежал ни жив, ни мертв. Где-то внутри его, даже не в мыслях, а глубже, гораздо глубже, в далеком неизвестном подсознании, билась спасительная мысль: Боже, помилуй меня, грешного…
Луна, словно любопытная лиса, решила посмотреть на происходящее в ночном лесу и выглянула из облачка. Округа заблестела отраженным светом. Посреди дороги, стояла корова и недоуменно мотала головой. Она явно не понимала, куда исчез человек, и даже подняла голову, потянула носом воздух, но ничего не унюхав, опять начала вертеть шеей налево, направо, вглядываясь в черную полосу леса. Её влажные большие глаза недобро сверкали в лунном свете. Ваня не дышал. Нерешительно потоптавшись напротив пенька-сугроба, корова глубоко вздохнула. При этом две огромных, как у паровоза, струи пара со свистом вырвались наружу из коровьих ноздрей. Потом она развернулась и понуро побрела в обратную сторону.
Ванятка лежал в снегу, пока были слышны шаги животного и еще какое-то время. Уверившись, что корова ушла окончательно, он выскочил на дорогу и дал стрекача до самого дома. Благо, что оставалось до него немногим больше километра.
Дома, немного успокоившись, наевшись картофельных шанег, согревшись на печке,
Ванятка рассказал бабе Оле, как его напугала корова.
Старушка недоверчиво глянула на внука:
— Какая корова на улице в феврале, Ванятка? Кто же ее зимой выпустит? Ты уж ври, парень, да не завирайся.